115 редких слов о характере и чувствах

Рецензент ограничился верхоглядством: прочитал аннотацию и вынес вердикт, не раскрыв книгу.

Даже в переговорах он оставался таким же норовистым, как в юности.

Этот пройдоха умудрился трижды продать одну и ту же лошадь на одной ярмарке.

В канцелярии процветало махровое чинопочитание — младшие боялись слово сказать поперёк начальству.

В решении поставить всё состояние на один проект было больше авантюризма, чем смелости.

Стажёр с таким апломбом раздавал советы, будто проработал в компании двадцать лет.

Её ассертивность помогла отказаться от лишней работы без ссоры и оправданий.

Он снова бахвалится знакомством со знаменитостями, хотя видел их лишь издалека.

Её взбалмошный приятель мог среди ночи уехать в другой город без всякого плана.

Подростковая девиантность редко возникает без причины — за ней часто стоит семейная травма.

Его попытка в одиночку исправить всю систему напоминала донкихотство.

Ведущий говорил елейным голосом, что сразу насторожило зрителей.

Критик оставил желчный отзыв, полный колких намёков и личных выпадов.

На камеру он начинал жеманиться, растягивать слова и принимать театральные позы.

В его голосе при пересказе новости о разорившемся конкуренте сквозило нескрываемое злорадство.

Начальник выдал себе индульгенцию на опоздания, хотя с подчинённых спрашивал по всей строгости.

Статья была полна инсинуаций о личной жизни политика без единого доказательства.

Его инфантильная привычка перекладывать ответственность утомляла коллег.

Перед влиятельным гостем хозяин лебезил, соглашаясь с каждым его словом.

Критики хвалили не текст пьесы, а чистое лицедейство — актёрскую игру на грани перевоплощения.

В решающий момент он не стал малодушничать и открыто признал ошибку.

Заядлый мизантроп, он предпочитал книги любой компании.

Его нарочитая небрежность в одежде была продумана до мелочей.

Её нонконформизм раздражал тех, кто привык к безоговорочному согласию.

Его планы снова утонули в домашнем уюте и привычной обломовщине.

От неожиданного вопроса дочь пришла в такую оторопь, что забыла собственное имя.

Деревенские считали его первым охальником — на любых посиделках он первым отпускал сальную шутку.

После третьего неудачного выступления зал уже не смеялся, а смотрел на него как на жалкого паяца.

Критик пенял переводчику на излишнюю буквальность.

Продавец на рынке смотрел так плутовато, что покупатели невольно проверяли сдачу дважды.

Клерк говорил с начальником подобострастным тоном, ловя каждое слово.

Ему всегда претила всякая фальшь.

Идея построить город за месяц оказалась чистым прожектёрством.

Их брак был на редкость рассудочным — без страсти, зато без иллюзий.

Он рационализировал отказ заботой о бюджете, хотя просто боялся перемен.

Ретивый помощник отправил письма ещё до того, как руководитель утвердил их текст.

Министра считали ретроградом, потому что он отвергал даже осторожные реформы.

После спора она долго рефлексировала над своей резкой реакцией.

Мэтр редко снисходил до объяснений с новичками.

Разбогатев, он стал спесивым и перестал здороваться с прежними друзьями.

Соседи осуждали его стяжательство: он копил деньги, отказывая себе и близким во всём.

Его фатализм мешал даже попытаться изменить неблагоприятный исход.

Перед решающим разговором он хорохорится, хотя заметно нервничает.

Потеря профессии вызвала у него экзистенциальный кризис: он перестал понимать, кто он.

Бесконечные сериалы стали для него не отдыхом, а эскапизмом.

Вместо честного ответа он начал ёрничать и отпускать колкости.

К переезду она испытывала амбивалентные чувства: радость пополам с тревогой.

В его декламации была такая аффектация, что искренний монолог звучал пародией.

Её безыскусный рассказ тронул сильнее тщательно выстроенной речи.

Начальник встретил плохие новости с неожиданным благодушием, будто ничего страшного не случилось.

Старый брюзга с утра до вечера жаловался на погоду, соседей и цены.

Велеречивый тамада битый час рассыпался в цветистых тостах.

Он смотрел на витрину антикварной лавки с нескрываемым вожделением, хотя денег на покупку не было.

Выспренний тон предисловия плохо сочетался с лёгкой комедией.

Он продолжал гнушаться лести, даже когда она сулила ему выгоду.

Комментарии под постом быстро скатились в откровенное злопыхательство.

Начальник куражится над стажёрами, зная, что они не осмелятся возразить.

В его декламации сквозила манерность — каждый жест казался отрепетированным на публику.

Дед был человеком незлобивым: даже обидчиков прощал уже к вечеру того же дня.

Биограф дал герою нелицеприятную оценку, не смягчая неудобных фактов.

В его голосе звучала обречённость — он давно смирился с тем, что дело провалено.

Его внезапная смена убеждений выглядела как откровенный оппортунизм.

Никто в семье не смел прекословить деду.

Критик упрекнул автора романа в прекраснодушии: тот рисовал деревню сплошь безмятежной.

Вместо помощи он предпочитал резонёрствовать о том, как надо было поступить.

Бывшие соратники объявили реформатора ренегатом за союз с недавними противниками.

Её рефлексивный дневник был не хроникой, а исследованием себя.

Его себялюбие не позволяло замечать чужие нужды.

Он жил сибаритом: поздние завтраки, шёлковые халаты и ни дня работы.

Байронический герой русских романов вечно томился сплином среди светских развлечений.

Соседи давно устали от его сутяжничества: он судился буквально из-за каждой межи.

Хватит умствовать — просто попробуй и посмотри, что получится.

Разбогатев, сосед не упускал случая выставить напоказ своё чванство перед прежними друзьями.

Чопорная гувернантка не позволяла детям смеяться громче положенного.

Он продолжал чуждаться шумных компаний и беседовал только один на один.

После премьеры он произнёс экзальтированную речь о начале новой эпохи в театре.

Экспансивный хозяин обнял гостей ещё в дверях и заговорил сразу обо всём.

Молодого поэта упрекали в том, что он всего лишь эпигон Бродского, без собственного голоса.

На паперти собора столетиями стоял местный юродивый, выкрикивая обличения прямо в лицо боярам.

Гости ещё не приехали, а хозяйка уже металась по дому в полной ажитации, переставляя стулья по третьему разу.

Он считал курение вредным, но снова закурил — типичная акрасия.

Сосед жил бирюком — ни с кем не здоровался и гостей не звал.

Отец считал сына пустым вертопрахом, неспособным довести дело до конца.

Он давно вожделел власти, которую теперь получил.

За приветливой улыбкой скрывался злокозненный умысел — навредить сопернику исподтишка.

Его нравственный индифферентизм позволял одинаково спокойно принимать добро и подлость.

Вместо гражданского действия он проповедовал смиренный квиетизм.

Указ подписали не министры, а покорные клевреты временщика.

Средневековое право карало клятвопреступление так же сурово, как убийство.

За доводами о традиции скрывался обычный мизонеизм.

Коллекционирование марок переросло у него в настоящую мономанию — о другом он говорить уже не мог.

В её словах слышался надрыв — смесь обиды, отчаяния и желания быть услышанной.

Он рвал бумаги с таким остервенением, будто в них было виновато всё его невезение.

Аноним, годами рассылавший анонимки на соседей, оказался известным в городе пасквилянтом.

Его пассионарность гнала вперёд, невзирая на риск и усталость.

В доме держали старую приживалку, которая за кров и стол читала хозяйке вслух романы.

Этот пролаза устроился на тёплое место в обход всех очередей — просто нашёл нужного знакомого.

За его презрением к успешным людям угадывался давний ресентимент.

Его ригористичный подход не допускал ни одной уступки даже в мелочах.

Хозяин лавки славился самодурством: увольнял приказчиков за косой взгляд.

Критики называли сервилизм некоторых изданий главной причиной падения доверия к прессе.

Бабушкино скопидомство доходило до того, что она хранила даже фантики от конфет.

Друзья в шутку обвиняли его в солипсизме: он и правда порой ведёт себя так, будто мир существует только в его голове.

Даже под градом упрёков старик оставался твердокаменным и не менял решения.

За его фанфаронством скрывалась обычная неуверенность в себе.

Он высмеивал филистеров, для которых уют важнее любых идей.

Его критику начальства в курилке коллеги считали безобидным фрондёрством, а не настоящим протестом.

По бульвару прогуливался типичный хлыщ в лакированных ботинках и с тростью.

Его амикошонство — похлопывания по плечу и панибратские шутки — раздражало даже друзей.

Собрание слушало его благоглупости о «духовности бизнеса» с вежливым недоумением.

Его выступление на суде было чистым гистрионством — заламывание рук, дрожащий голос, эффектные паузы.

Соседи считали его пустосвятом: он истово крестился на паперти, а за глаза обманывал вдов.

Даже когда переговоры сорвались на глазах у прессы, он не изменился в лице — коллеги завидовали его сангфруа.

Он отказался сидеть в общем зале — не из необходимости, а из чистой фанаберии.

Его рассказы о связях в правительстве были чистой хлестаковщиной — ни слова правды.